анонсы статьи
новости
16.5.2016
Патриарх Кирилл призывает сообща остановить эпидемию СПИДа

15.5.2016
Соратник папы считает вопрос о возможности получения женщинами сана диакона противоречивым

14.5.2016
В синагоге Петербурга в Ночь музеев пройдет показ еврейской моды

12.5.2016
Православная церковь выпустила обновленный гид для бездомных

11.5.2016
Третья церковь сожжена за этот год в Танзании

10.5.2016
В Москве собрали более 700 тыс. рублей на организуемый православными детсад для детей с ДЦП

28.4.2016
В Москве раздадут 50 тыс. пасхальных ленточек

27.4.2016
Керри отметил влияние религии на внешнюю политику

29.5.2015
В Москве пройдет лекторий для СМИ, посвященный социальной концепции Русской Православной Церкви

27.5.2014
34-й Съезд евангельских христиан баптистов России
75 лет Владиславу Крапивину

Протоиерей Димитрий Струев о классике детской литературы

Владислав Петрович Крапивин
Владислав Петрович Крапивин
Все, кому сейчас больше 30, помнят время, когда в книжных магазинах можно было обнаружить только произведения соцреализма, повествующие о достижениях передовиков производства. Это касалось и детской литературы: выбор был разве что между курочкой Рябой и Чиполлино. Издавалось-то многое, но до читателя доходило с трудом. Единственной отдушиной в мир литературы были журналы. Правда, если во взрослых литературных журналах приходилось продираться сквозь тот же соцреализм, то в детских и подростковых «пионерах», «кострах» и «следопытах» дышать было легче. Мне из журналов моего советского детства ярче всего запомнились повести Владислава Петровича Крапивина.

Надо сказать, что в отношении крапивинских книжек в магазинах ситуация сейчас слабо отличается от советской: «вы за сегодняшний день четвёртый, кто его спрашивает, — отвечают мне на кассе, — нет, и бывает очень редко. Оставьте телефон, позвоним». Это я в букинистический зашел; в обычных — 1-2 наименования. Спасибо и на этом, но книжек-то Владислав Петрович написал несколько десятков. Благо есть интернет, а в нем и электронные книги, и букинистические сайты. Поэтому моим детям Крапивин доступен, и к счастью, его книги нисколько не устарели со сменой эпох. Тем более, что и после смены эпох Владислав Петрович написал еще много новых книг.

Ощущения от Крапивина — те, из детства — в несколько слов: пронзительность. Искренность. И еще ­— реальность нереального: фантастического, сказочного. Взявшись покупать книги Владислава Крапивина для своих детей, стал перечитывать (и читать то, что не читал четверть века назад), и на многие часы вернулся в детство. Очень кстати в это же время встретилась фраза Клайва Льюиса: «Детские книги, которые не стоит перечитывать во взрослом возрасте, незачем было читать и в детстве».

Вернулся в детство из-за того, что герои Крапивина слишком живые и настоящие для того, чтобы смотреть на них, как на картинку — они подходят к читателю слишком близко, и трудно не впустить их в свою душу. Впуская, сопереживаешь — и видишь мир глазами ребенка, подростка. А кроме того, у крапивинских сказок и фантастических повестей есть одна особенность, которая подкупила меня еще в детстве: сказочный, фантастический мир вторгается в реальность и живет в ней уверенно и несокрушимо. Я помню, как грустно бывало в детстве, когда Алиса просыпается, подземные жители уходят навсегда, всё сказочное улетает-уплывает-рассеивается, и остается разбитое корыто. А здесь — нет же! Не приснилось, не показалось, не придумалось! А если и придумалось, то всё равно — теперь так и есть на самом деле! И пусть уже кончилась сказка, но вот — ступает по верхотальскому деревянному тротуару золотисто-оранжевый марсианский конь, и поднимается над землёй старый пыльный ковер, и прилетает на волшебном своем самолете Антошка Топольков.

Я помню из своего детства чувство благодарности автору за это умение не разрушить сказку, настоять на всамделишности подаренных нам прекрасных миров его книг. А у взрослого читателя со сложившимся христианским мировоззрением появилась еще одна благодарность — взрослая. Я не знаю других примеров детской литературы с такой, как у Крапивина, глубиной психологии человеческих взаимоотношений.

Для человека вне христианской традиции слова «гордость» и «достоинство» — синонимы. Иногда приходится с трудом объяснять кому-нибудь, чем одно отличается от другого. Крапивин не объясняет, не дает определений. Он показывает эти отличия в своих героях удивительно тонко и точно. И еще очень важно, что мир этих героев — не шахматный, не черно-белый. Да, встречаются безнадежные негодяи. Как и в реальной жизни. Но помимо этих исключений, герои умеют совершать ошибки и осознавать их, и в мучительном поиске находить нужные решения — и изображение самых разных человеческих черт лишено морализаторства, но наполнено сопереживанием. И в это сопереживание вовлекается читатель, учась в себе и окружающих различать те чувства, которые настолько достоверно и живо рисует детский писатель.

Это к теме духовной пользы от чтения книг Владислава Крапивина. Однако взаимоотношения автора с Православием трудно назвать однозначными. Православный читатель может найти поводы для претензий: что-то в фантастике покажется перекликающимся с оккультными идеями, слишком много — не только в сказках, но и в повестях реалистических — примет и оберегов, да и высказывания на тему Православной Церкви можно найти такие, что не всем понравятся.

Однако фантастика — это все-таки фантастика, и в ее мире свои законы, а суеверия зачастую так и названы суевериями; что же касается отношения автора к Православию… Пожалуй, самый характерный пример — отрывок из романа «Бабочка на штанге», который стоит здесь привести. Это диалог главных героев, взрослого и подростка:

— … сторонники идей Бернара д’Эспаньята…

— Думаешь, я знаю, кто это такой? — слегка обиделся я.

— Это знаменитый французский физик, открывший немало премудростей квантового мира. Он создал концепцию Гиперкосмического Бога. Это, по его словам, незримое царство. Оно нематериально, но все-таки может быть осознано человеческим понятием. Правда, не до конца. Осознать полностью сущность Творца не может, конечно, никто…

— Кроме Него самого, — мудро вставил я. Мне понравилось, что вот мы с Яном ведем такую серьезную философскую беседу.

— Ты прав, дитя мое… — усмехнулся Ян. — А о концепции д’Эспаньята я недавно дискутировал с одним твоим знакомым…

— Это с кем? — удивился я.

— С отцом Борисом…

— Да какой он знакомый… А что он говорил?

— Поздно вечером он появился у меня с компанией вольнодумно настроенных тобольских семинаристов, мы завели разговор о тайнах мироздания, и Боря заявил, что философские идеи «этого квантового гения» — сплошная ересь. И что корни абсолютной истины можно искать лишь в глубинах Православия…

— А ты?

— Я сказал, что при всем уважении к православной конфессии, не могу понять одного: почему ее ортодоксы…

— Кто?

— Неколебимые сторонники… Почему они впадают в грех гордыни и заявляют, будто высшие истины известны им одним? Ведь Творец знал, что делает, когда вкладывал в человеческие головы множество религий. Видимо, Он считал, что у разных племен — разные пути познания…

— А он? То есть отец Борис…

— Он сказал, что я самоуверенный невежда, если пытаюсь по-своему излагать непостижимые планы Создателя… А я… Ну, ладно. Нас быстренько растащили, мы помирились… Кстати, в споре святой отец упомянул твою персону…

— Мою?.. Меня? С чего это он?

— Сказал: теперь понятно, у кого черпают подобные взгляды некие школяры, вроде Клима Ермилкина…
{СНОСКА: Владислав Крапивин. Бабочка на штанге // Владислав Крапивин. Бабочка на штанге: Роман, повесть. — М.: Эксмо, 2010. — С. 179-180.}

Ян в этом диалоге в изрядной степени выражает настроения автора. Однако тема Православия не ограничивается в этом романе цитированным отрывком. Здесь важен финал: Клим, который в начале романа конфликтует с классной руководительницей из-за своего нежелания «добровольно-принудительно» ходить на уроки Православия, в эпилоге приходит на занятия к отцу Борису. И не потому что сдался требованиям классного руководителя. Это его решение. Пришел, слушает, остается, задает вопросы. И вот это очень характерно и для самого Крапивина, и для его героев-подростков: готовность к диалогу, к размышлению, к поиску.

Один из характерных лейтмотивов крапивинских книг — Дорога. С большой буквы. Дорога, на которой никогда не гаснет надежда. Путника обязательно ждет светящееся родным уютом окно. И отсутствие четких мировоззренческих установок, которое вменяли писателю в вину некоторые критики — это состояние пути, состояние поиска. Для юных читателей стимул к духовному поиску важнее, чем заранее расставленные акценты готового мировоззрения. Кому-то, может быть, и Дорога крапивинских книг станет подспорьем в движении к христианству. Предпосылки для этого есть.

Это и множество образов добрых и мудрых священников и монахов в разных книгах. Это внимательное и трепетное отношение к храмам, к иконам. Удивительно: особое, не-советское отношение к вере встречается уже в крапивинских произведениях советского периода. А в полный голос разговор о Православии начинается с повести 1991 года «Синий город на Садовой». Но анализировать эту повесть здесь я не возьмусь; просто посоветую прочитать.

В произведении, которое называется «Нарисованные герои», Владислав Петрович приводит фрагменты незаконченной повести 1965 года «В семь взойдет Юпитер» и рассказывает, почему эта повесть не была закончена. Ее сюжет включал в себя спор десятилетнего Виталика с бабушкой, которая в сочельник назвала Юпитер Рождественской звездочкой. В редакции обрадовались: «Нам как раз нужна повесть с атеистическим уклоном!». И вот тут, как вспоминает писатель, в нем «включились тормоза»:

Я не хотел быть проповедником атеизма. Мой собственный стихийный атеизм, живший во мне в студенческую пору, остался в прошлом. Неназойливо, мягко, но неотвратимо во мне зрело убеждение, что мир не мог возникнуть и существовать без Высшего Разума, без Творца. Без Него он терял всякую логику, всякий смысл. Я не искал, не лелеял в себе эту идею, она кристаллизовалась сама, снисходительно отодвигая в сторону доводы примитивного материализма. Ее довод был осознанным, неоспоримым и простым: «Иначе просто не может быть». За ним стояли годы размышлений и споров с самим собой, но это отдельная тема…
{СНОСКА: Владислав Крапивин. Нарисованные герои // Владислав Крапивин. Топот шахматных лошадок: Романы, повесть. — М.: Эксмо, 2008. — С. 571.}

Характерно, что в этой незаконченной повести уже есть образ Дороги. Сны о Дороге…

В гостях у Владислава Петровича мы с ним спорили о многом. В какие-то моменты спорили довольно жестко. На прощание писатель принес пакет с подарками. Раритетное тюменское издание — двухтомник «Белые башни Родины» был украшен следующей надписью: «Отцу Димитрию на память о встрече в Тюмени и о наших беседах, в ходе которых выяснилось, что мы одинаково смотрим на многие проблемы». И это тоже характерная деталь: общаясь со мной не только как с одним из своих читателей, но как с носителем православного мировоззрения и представителем Церкви, Владислав Петрович подчеркнул, что обнаруженное в этом общении единство для него важнее разногласий.

В ответ скажу, что и для меня в книжках Крапивина то, что близко мне, что вызывает резонанс — дороже и важнее, чем поводы для споров. Как, надеюсь, и для большинства православных читателей. И хочется верить, что Дорога, на которой никогда не гаснет надежда, у нас одна.
Фома
Четыре свечи адвента. Первое воскресенье адвента – свеча пророчества

Адвент

Молитва и труд на удаленке

Снимите "корону"

Достоевский и мы

Фальшивый сертификат: что доводит до греха

О прощении и примирении

Мир, где мы не умрем никогда

Доброхотно дающего любит Бог

Строить на камне

Этика подражания Богу

Непростительный грех

Сделай жизнь доступнее

Уникальность Земли

Труд любви

Может ли смиренный человек считать себя талантливым?

Почему мы не пересматриваем заповеди?

Запретная тема

О праведном гневе

Дар верности
  Следующие 20 >>